06:13 

Глава 30

Grencia Elijah Mars Guo Ekkener
Все это нервы, бэйби, и это никак не похоже на блюз
— «Поколение дворников и сторожей потеряло друг друга в просторах бесконечной земли...» — пела Туу-Тикки.
Грен слушал, отмечая, что когда она поет, голос у нее куда ниже обычного; что играет она хорошо и уверенно — интересно, она училась все время, что его не было? Отметил для себя, что стоит спросить про «поколение дворников» — что это значит и о чем это все.
Дом был почти пуст: Гинко на целый день отправился в Первый Дом, Кай — на Клеа, коты ушли в сад. На молоденьком мандарине свила гнездо какая-то птица, и Грен понадеялся, что коты не спугнут ее. Надо будет что-нибудь придумать к тому времени, как в гнезде появятся птенцы.
— Пробирает, — признался Грен, когда Туу-Тикки замолчала. — Про отцов — особенно.
— А я-то всегда думала, что эта песня очень сильно привязана к восьмидесятым, — покачала головой Туу-Тикки. — Тогда в СССР было уголовное преследование за тунеядство — если мужчина официально нигде не работал, его могли посадить. Многие музыканты, поэты и художники устраивалась на такие низкооплачиваемые работы, вроде сторожа сутки через трое, чтобы и числиться где-то, и было время для своих проектов.
— А женщины? — Грену стало интересно.
— Они могли быть просто домохозяйками. Но это редко практиковалось — зарплата мужа редко покрывала нужды семьи, а пособия на детей то ли были совсем небольшими, то ли их не было, я не знаю. Мне в восемьдесят девятом всего семнадцать исполнилось.
Грен прикинул возраст Туу-Тикки. Получалось, ей сейчас сорок три или сорок четыре. Говорить о своем открытии вслух он не стал, да и значения оно не имело.
— Тот, кто написал эту песню, старше тебя?
— Да, на поколение. Не знаю точно, на сколько. Но я очень его люблю — и как поэта, и как музыканта. Просто у него такие, чисто гитарные — только ранние песни.
— Дашь мне послушать поздние?
— Да ты слышал — «Девушки танцуют одни», «Трамонтана».
— А, точно. «Афанасий Никитин буги» — совершенно безумная штука. Но «Маша и медведь» вполне годится, чтобы ее петь под гитару.
— Наверное. Понимаешь, я так привыкла к оригинальному исполнению, что мне все время не хватает остальных инструментов. Спеть тебе еще?
— Конечно. Ты очень хорошо играешь. Много репетировала?
— Тут простой аккомпанемент. Не то чтобы три аккорда, но не особо больше. Я теперь могу спеть все, что хотела спеть в юности. А вот сыграть могу не все.
— У тебя потрясающий голос. Я и не думал, что когда ты начнешь петь, у тебя окажется такое роскошное контральто. Редкий тембр.
— Просто сейчас мода на сопрано и меццо-сопрано, — пожала плечами Туу-Тикки. — А я очень люблю низкие голоса. И женские, и мужские. Но с мужскими-то проще — тот же БГ, Калугин. А вот низких женских днем с огнем не сыскать.
Грен кивнул, соглашаясь.
— Я когда-то перепел для арфы «Мерлина на Урале», — признался он. — Было... занятно. В оригинале там высокий женский голос.
— Споешь?
— Спрою, но не прямо сейчас.
Туу-Тикки тронула струны.
— «Между тем, кем я был, и тем, кем я стал, лежит бесконечный путь...»
Когда она допела, он сказал:
— Это про меня. Про нас. Если не брать в расчет друзей.
— Ну так и БГ поет про друзей ненастоящих.
— У меня и ненастоящих не было. Знаешь, странно: такое чувство, что я обречен на жизнь без друзей. Родственники и коллеги — да, приятели — пожалуй, друзья — нет. Чего-то во мне не хватает для дружбы.
— Дружба — это любовь минус секс, — задумчиво сказала Туу-Тикки. — Ну, я когда-то так считала. Сейчас не знаю. У меня есть друзья в сети. Некоторых мне хотелось бы пригласить в гости.
— Кого? Я их знаю?
— Наверное. Если продолжаешь вести блог. Пещерного медведя, наверное, Плюшевую кошку, Лисца с Уникорном — они в Фейсбуке в основном. Может быть, Танниуса.
— Они все из России?
— Танниус из Канады. А Лисец и Уникорн недавно переехали в Барселону. Я так рада за них.
— Танниусу будет сложно объяснить, откуда у нас такой дом.
— Сложно, — согласилась Туу-Тикки. — Но он вряд ли приедет — он плохо сходится с людьми оффлайн.
— Я не помню, он комментирует твои записи?
— Мы обычно беседуем в его дневнике. А у тебя завелись хотя бы приятели?
— После того, как я пропал почти на год? Нет. Я даже не знаю, что писать: как объяснить, куда я пропадал.
— Уходил в кельтский ашрам учиться играть на арфе, — рассмеялась Туу-Тикки, поставила гитару в стойку и пересела к Грену на диван.
— Таких же не бывает, — с сомнением сказал Грен.
— В нынешние времена тотальной глобализации и постмодернизма бывает все, что угодно, — заверила она. — Хочешь, я поснимаю, как ты играешь на арфе, чтобы ты мог выложить ролики на Ютуб?
Грен задумался:
— А знаешь, хочу. Это хорошая идея. Спасибо.
— У нас даже видеокамера есть, — похвасталась Туу-Тикки, умощаясь под его рукой. — Я купила, чтобы снимать видео с котиками.
— Много наснимала?
— Много, но до сих пор не собралась поучиться монтажу.
— Если хочешь, я могу этим заняться. Как твой вязальный клуб?
— Мы собираемся у Анны в подсобке по понедельникам и у Пинь Лао по четвергам — у нее большой дом, а внуки приезжают только на выходные.
— Можно было бы и у нас.
— Нельзя. Не из-за тебя. Но Гинко, и Тар с Вэйдом, да даже Эшу. Лучше не стоит.
Грен погладил ее по плечу.
— Осторожничаешь. Эшу давно не показывался.
— Тем больше шансов, что он нагрянет в любой момент, — возразила Туу-Тикки. — Слушай, все собиралась тебе сказать: зачем нам официальный брак по законам людей? По законам сидхе — я понимаю, тебе важно ввести меня в род. Но люди?
Грен уловил ее сомнения. Она не интересничала, она действительно не понимала.
— Мне кажется, — начал он, — что с точки зрения людей наши отношения выглядят довольно шаткими. И когда мы начнем выступать — а мы начнем, поверь, — нам понадобится то, на что можно опереться официально. Предъявить агенту, менеджеру клуба, кому угодно. Для меня это важно. Не могу внятно объяснить, почему, но важно.
Туу-Тикки кивнула.
— Примем за аксиому, — сказала она. — Хотя Тами, Грен и Дэн живут себе и живут.
— Только потому, что по местным законам невозможно официально оформить менаж-а-труа, — вздохнул Грен и пояснил: — Я спрашивал у Среднего. На него это тоже давит.
— Слушай, — подняла голову Туу-Тикки, — а как у Среднего и Старшего продуманы легенды о том, откуда у них дома? Ведь и тот, и другой — не стандартные проекты на одну семью, а индивидуальные.
— Старшего уже никто и не спрашивает, он успешный музыкант, а Тави — не менее успешный писатель. За давностию лет все решили, что у них с самого начала было достаточно денег, чтобы купить себе дом. Средний оформил все так, будто у него были деньги, переведенные из Европы — он по документам эмигрант. Конечно, Тами поселилась в этом доме раньше него, но всего на несколько недель, а оформлен дом на них обоих. Эндрю как-то нашел лазейку в калифорнийских законах. Ну, как и для нас. К тому же, пока вовремя платятся налоги, никто не беспокоится о том, в чьей собственности недвижимость.
— О да, — согласилась Туу-Тикки. — Знаешь, я этой весной впервый заполняла налоговую декларацию сама. Такая мутота! Хорошо мне Эндрю подсказал, в какую графу вписывать жалованье от Первого Дома.
— В какую?
— Рента от наследства. Он придумал такую развесистую историю, прописал завещание и все такое: дескать, мы с тобой — очень дальние родственники, наследники богатого эксцентричного калифорнийца, которые потребовал в завещании, чтобы его потомки жили вместе, семьей, и только при этих условиях у них появляется доступ к капиталу. Причем если они решат построить дом, чтобы жить вместе, тратить капитал на это можно.
— И как же его звали?
— Ганс Эккенер, из земли Северный Рейн–Вестфалия. Эмигрировал в Штаты в сороковых годах позапрошлого века, сколотил капитал на древесине и бумаге, удачно вложился в железные дороги и все такое. Думаю, он и правда существовал, Эндрю очень серьезно подходит к такому делу.
— А ничего, что ты из России?
— О, ты бы видел мою родословную! Внук Ганса, Эрих, вернулся из США в Германию после первой мировой, был коммунистом, членом Коминтерна, переехал в Россию, женился на барышне Никольской из захудалого дворянского рода, поселился в Чувашии — это такая автономная республика на Волге, поднимал промышленность, у него родилось пятеро детей, выжила только моя бабушка. Перед войной, когда начался шпионский бум, его арестовали и расстреляли, как немецкого шпиона. Прабабушка сидела тише воды ниже травы, вышла замуж снова, детей у нее не было, зато муж — партийный. И никто и слова не говорил про Эриха. Она приняла новую фамилию, дала эту же фамилию дочери, и все забыли про Эриха Эккенера.
— Красивая история. А как было на самом деле?
— На самом деле, моя бабушка по матери и правда Никольская — но по отцу. У меня лежит здоровенная папка — копии архивных документов, будет кому что рассказать при случае. Такая развесистая семейная история. Превратности двадцатого века.
— Интересно, а где моя такая папка? С родословной?
— Тоже у меня. Только твоя линия идет от правнучки, которая уехала с мужем в Бразилию во время бума какао, а ты благополучно вернулся — с примесью латинской крови, что объясняет твой цвет волос.
— Волосы у меня в отца.
— Да, но если не присматриваться, похоже на примесь индейской крови. Такой гибрид немки с мулатом или кабошем.
Грен рассмеялся.
— А мы-то себе голову ломали, продумывая легенду! Или Эндрю задним числом все прописал?
— Задним, конечно. Я ему месяца три череп грызла.
— Я ничего не знаю о Бразилии, — признался Грен. — Только то, что вычитал у Амаду, а его сведения уже устарели. Если я приехал недавно...
— Можешь ничего никому не говорить, ссылаясь на семейный скандал. Можешь последовать примеру братьев и разыгрывать таинственность. Вон, сколько в биографии Старшего ни копались, так ничего и не нашли. Не колется — и все тут.
— Видимо, так и сделаю. Но съездить в Бразилию не помешает.
— А Кай? А духи?
— Пару духов возьмем с собой, а Кая отправим на Клеа, ему там нравится.
В кошачью дверцу, важно задрав голову, вошел Сесс. У него в зубах что-то болталось.
— Веревку приволок? — удивился Грен.
Туу-Тикки присмотрелась.
— Змея, просто мертвая. Не в первый раз. Сейчас он ее грызть будет.
И действительно, Сесс со змеей запрыгнул в свой гамак и принялся с хрустом жевать рептилию.
— А я-то боялся, что они будут на птиц охотиться, — признался Грен. — Но змея? Это же опасно.
— Кошки — прирожденные охотники на змей, а вакцину я завела после первого же полоза, — успокоила его Туу-Тикки. — Может, съездим в муниципалитет? Отдел актов гражданского состояния работает до пяти и без обеда, сейчас половина второго. Или ты голодный?
— Пообедаем в городе, — пожал плечами Грен. — Да, я спрашивал про кольца у Старшего и Среднего. Их делал Эйрик.
— О. Ну мне как-то стремно обращаться к Топору Естественного Отбора за обручальными кольцами.
— Я озадачил Йодзу. Он одобрил, кстати. Ну что, поехали?
— Я только переоденусь. Да и тебе бы не помешало.
— Что не так с моей одеждой? — не понял Грен.
— Все так, если ты не собираешься прикидываться человеком, — улыбнулась Туу-Тикки. — Давай хотя бы сделаем вид.


Получение разрешения на регистрацию брака заняло совсем немного времени — по буднему дню желающих было немного. Чиновница — милая дама лет пятидесяти, смуглая и черноглазая, — приняла заявления, занесла данные в компьютер, выдала распечатку и расписание работы отдела мэрии, регистрирующего браки. Однако из казенного здания Туу-Тикки и Грен вышли с облегчением.
— Уф! — выдохнула Туу-Тикки. — Полдела сделано. Осталось оповестить родню, сшить платье и дождаться колец.
— Надеюсь, от меня ты не ожидаешь смокинга? — спросил Грен.
— Белая рубашка и темные брюки на тебе меня вполне устроят, — заверила она. — Ну что, поехали обедать?
— А чего бы тебе хотелось?
— Итальянской кухни. Поехали в Маленькую Италию?
Домой они вернулись не скоро. После обеда Туу-Тикки вздумалось поездить по магазинам тканей. Она накупила ярды кружев и жатого муслина, ниток, журналов по шитью, всяческих нужных мелочей, в которых Грен ничего не понимал. От запаха ткани у него чесалось в носу и хотелось чихать, облизывающие взгляды продавщиц и продавцов раздражали. Он и в помещении не снимал темных очков, чтобы спрятать глаза, но даже «авиаторы» на пол-лица не особо скрывали сидхе. На Туу-Тикки тоже заглядывались, но она столько говорила, что ее больше слушали, чем смотрели.
Наконец, нагрузив Грена пакетами и сумками, Туу-Тикки повела его к машине.
— Я правильно понял, — сказал он, сев за руль, — что ты решила шить себе платье сама?
— Правильно, — кивнула она. — Тебе куда-нибудь еще нужно?
— Не сегодня, — твердо сказал Грен. — Моя способность общаться с людьми иссякла еще на том крашеном блондине, который помогал тебе выбирать молнии.
— Это тот, который от тебя взгляд оторвать не мог? Ну что, терпи — ты же хочешь выйти на сцену. Там будет то же самое, только хуже.
— Проверю. Через неделю игра. Если я выдержу человеческое внимание на ней, я выдержу что угодно.
Туу-Тикки кинула на Грена лукавый взгляд и пробормотала что-то про неумеренный оптимизм.
Дома их ждали. Гинко сидел у камина и то и дело подкладывал в него мелкие ветки. Рядом с ним, в самом большом кресле, которое вдруг показалось Грену не таким уж и большим, устроился с каким-то журналом высоченный блондин с длинной косой, золотыми глазами и зубастой улыбкой. Человеком блондин не был.
— Эйрик, — представился он, вставая и протягивая Грену руку. — Консорт Первого Дома.
Грен осторожно пожал когтистые пальцы. Туу-Тикки была смелее.
— Чем обязаны? — спросила она.
— Вам нужны кольца к свадьбе. Чтобы они получились, я должен лично знать тех, для кого их делаю, — объяснил Эйрик.
Он выглядел совсем молодым, но от его баса, казалось, вот-вот начнут позванивать стекла. Он был выше Грена на голову и шире в плечах по меньшей мере вдвое. Обычная клетчатая рубашка и голубые джинсы смотрелись на этом великане по меньшей мере странно.
— Давно нас ждете? — спросила Туу-Тикки.
— Минут пять, — ответил Эйрик. — Не трогайте Гинко, пока он сам не обратится к вам. Общение с моей Леди потрясло его. Нужно время, чтобы... Словом, нужно время. Я приду, когда сделаю кольца, или передам их через Йодзу.
— Не через Эшу? — уточнил Грен.
— Эшу бродит, — неопределенно сказал Эйрик и ушел зеркалом.
Гинко отлип от камина только в сумерках. Молча пришел на кухню, где Туу-Тикки как раз накрывала к ужину, молча выпил две чашки женьшеневого улуна и только тогда сказал:
— Я видел источник всего.
— Всего? — не понял Грен.
— Тот источник, от которого расходятся световые жилы. Я видел саму Жизнь и говорил с ней. Я не верю в богов, но она... она есть и настоящая.
Туу-Тикки положила ему моллюсков в молочном соусе на свежей зелени и запеченную в фольге рыбу. Гинко взял хаси, но есть начал не сразу.
— У меня больше не болят пальцы, — продолжил он. — И она сказала, что когда кости срастутся, она вернет мне глаз.
Туу-Тикки и Грен переглянулись. Идея киберпротеза не нравилась никому из них, но оставлять Гинко с одним глазом нравилось еще меньше. Если леди Наари решила сама устранить эту проблему, тем лучше.
— Еще она сказала, что теперь они срастутся примерно за три недели, — Гинко снял с рыбы кружок лимона и начал есть. — Я никогда и нигде не видел столько муши в одном месте, сколько в том доме. Они везде — в воздухе, в стенах, в полу, даже в очаге. Бесконечный пир муши. Наари-химэ — сама их источник. Они зарождаются в ней и расплываются по всему миру.
Грен представил себе эту картину и покачал головой.
— И они никому не вредят? — спросил он.
— Там же нет людей, — объяснил Гинко. — Только звери и такие создания, как Эйрик.
— А Эндрю? — удивилась Туу-Тикки.
— Его я не видел.
— Не наша забота, — твердо сказал Грен, нажал на плечо Туу-Тикки и велел: — Ешь.

URL
   

Блюз пустого неба

главная